logo
 
?

какой шанс выиграть грин карту в россии

Александр Михайловский • �� Новогодняя ловушка��. Анетта Политова • �� ЛЮБОВЬ ПО ОШИБКЕ ()(завершено).

Судьба современных русских книг: если и выныривают, то ущипанные. Он ещё рылся в кармане, ища пятнадцать копеек, и надеялся не найти. Перед светофором в Охотном Ряду его пальцы нащупали и вытянули сразу две пятнадцатикопеечных монеты. Высохло в горле, во рту — тем высыханьем, когда никакое питьё не поможет. Перед «Художественным» густо стояли в очереди на «Любовь балерины». Уже бывало в его карьере, что проявлял он глупую мягкость, разрешал что-нибудь недозволенное, и никто бы никогда не узнал — но те самые, кто пользовались поблажкой, сами же умудрялись и разболтать о ней. Однако, при смягчённом грохоте поезда, уже в виду замелькавшего цветного мрамора станции, Климентьев сказал женщине: — Свидание вам разрешено. — он не сказал «в Лефортовскую тюрьму», ибо пассажиры уже подходили к дверям и были рядом, — Лефортовский вал — знаете? И откуда-то в её глазах, только что сухих, уже было полно слез. Согласованных ранее кандидатур было шестнадцать, и теперь Шикин с одобрением дописал туда ещё двоих из настольного блокнота Яконова. Яконов поднял брови и совершенно опустил веки, так что лицо его сделалось на мгновение слепым. Теперь Яконов мог кричать, стучать, звонить, сажать — у Сологдина было заготовлено и на это. Одной рукою инженер-полковник опёрся о подоконник, а другой тихо поманил к себе заключённого. Немного горбясь по-старчески, Яконов спросил: — Сологдин, вы — москвич? Соткнувшись головами, они все быстро осмотрели перевод: он был от мифической Клавдии Кудрявцевой Ростиславу Доронину на 147 рублей! В этом тесном пространстве смерти, куда загнали русских солдат враги, а своя советская власть не допустила международного Красного Креста, — в этом маленьком плотном пространстве ужаса выживали только те, кто наиболее отрешился от ограниченных относительных классовых понятий добра и совести; те, кто мог продавать своих, став переводчиком; те, кто мог палкой по лицу бить соотечественников, став лагерным надзирателем; те, кто мог есть хлеб голодающих, став хлеборезом или поваром. Он даже тянул их идти с ним сейчас в аккумуляторную — и он там достанет это письмо и покажет. А в Вакуумной, в самый этот момент, майор Шикин в присутствии начальника Вакуумной взламывал и обыскивал Руськин стол.) Силы снова прилили к лектору. Только подлый слуга буржуазии, дипломированный лакей поповщины, физик Оствальд имел наглость заявить, что «материя исчезла». Гениальный Ленин в своём бессмертном труде «Материализм и эмпириокритицизм», руководствуясь передовым мировоззрением, опроверг Оствальда и загнал его в тупик, что ему деваться некуда! Но напряжённее их ожидала конца лекции Симочка, хотя она оставалась дежурить, и ей не надо было спешить домой. И действительно, это всё так ясно, так убедительно… В этом мире подозрительности могло показаться странным, что на служебное вечернее дежурство Симочка обновляла платье, сшитое к Новому году.

Так недавно было с булгаковским «Мастером» — перья потом доплывали. Красное «М» над метро чуть затягивало сизоватым туманцем. Иннокентий шёл очень прямой и совсем уже не поспешный. Оберегаясь этих слез, благодарностей и иной всякой болтовни, Климентьев вышел на перрон, чтобы пересесть в следующий поезд. Подполковник оставил Нержина дожидаться в коридоре штаба тюрьмы, ибо вообще Нержин был арестант дерзкий и всегда доискивался законов. Договорённость же с тюремным управлением была на двадцать. Он выражал немо: «Да, майор, да, друг мой, мне больно, мне очень больно, но поднимать глаза на солнце я не смею.» На самом деле отношение к двадцать первой комнате у Яконова было сложное. Но Яконов вынул чистый мягкий белый платок и вытер им глаза. Идя с обеда и становясь в хвост очереди, эту группу оглядел своим омутнённым взглядом обер-стукач, премьер стукачей, Артур Сиромаха. И ещё было две возможности выжить — могильщиком и золотарём. Что ни день, десяток дрог вывозил мёртвых на свалку. Но Любимичев не успел тронуться, и не успел замолкнуть голос Булатова, — как затрясся Хоробров. Он забыл, что надо сдерживаться, улыбаться и ловить дальше. Боец, всегда готовый к бою, Любимичев передёрнулся и отвёл руку для короткого боксёрского удара. И ещё, тряся своей кудлатой головой и не замечая сползшего с шеи, почти волочащегося по земле кашне, он очень правдоподобно объяснял, почему он скрыл вначале, что получил перевод. Он оживился, поднялся на ноги и, размахивая большим кулаком, шутя громил убогую формальную логику, порождение Аристотеля и средневековой схоластики, павшую под напором марксистской диалектики. Яконов подумал: вот таких бы лекторов человек сто загнать бы на эти тесные стулья, да читать им лекцию о формуле Эйнштейна, да держать без обеда до тех пор, пока их тупые ленивые головы воспримут хоть — куда девается в секунду четыре миллиона тонн солнечного вещества! Боязнь и ожидание поднимались и падали в ней горячими волнами, и ноги отнялись, как от шампанского. Но Симочка объясняла девушкам, что после дежурства едет на именины к дяде, где будут молодые люди. Не глядя на Симочку, деловыми движениями Нержин доставал и развёртывал разные книги, журналы, папки — так хорошо известную ей маскировку.

Так и с этим моим романом: чтобы дать ему хоть слабую жизнь, сметь показывать и отнести в редакцию, я сам его ужал и исказил, верней — разобрал и составил заново, и в таком-то виде он стал известен. В замирающем декабрьском дне бронза часов на этажерке была совсем тёмной. Видя всё это и не видя этого всего, государственный советник второго ранга Иннокентий Володин, прислонясь к ребру оконного уступа, высвистывал что-то тонкое-долгое. Так мало времени обдумать, и совершенно не с кем посоветоваться! Чёрная южная женщина продавала маленькие жёлтые цветы. Расчёт подполковника был верен: долго простояв в коридоре, Нержин не только обезнадёжился получить свидание, но и, привыкший ко всяким бедам, ждал чего-нибудь нового плохого. Недостающих двух надо было срочно «подработать» и не позже пяти часов вечера сообщить подполковнику Климентьеву. Как-то так всегда получалось, что лучшие специалисты и работники были ненадёжны по оперативной линии, а любимчики оперуполномоченного — шалопаи и бездельники. Когда в кабинете Абакумова в ночь на воскресенье он услышал от Рюмина об этом телефонном звонке, Яконова захватила острота этих двух новых ходов в мировых Шахматах. Вчера утром, отходя после сердечного припадка, он охотно поддержал Селивановского в намерении поручить всё Ройтману (дело хлипкое, мальчик горячий, может и шею свернёт). Он оглядел группу по привычке замечать всё, но ещё не придал ей значения. Я не пропускаю ни одной картины.» — Любимичева будем проверять? За рытьё могил и за чистку уборных нацисты положили лишний черпак баланды. К лету сорок второго года подходила очередь и самих могильщиков. Он забыл, что главное — это стукачей узнать, уничтожить же их невозможно. У Кагана было особое прирождённое свойство вязкости. Именно Марфина достигали самые свежие американские журналы, и недавно для всей Акустической Рубин перевёл, и кроме Ройтмана уже несколько офицеров читало о новой науке кибернетике. Ведь сегодня был тот самый вечер понедельника, который она назначила Глебу. И уже под аплодисменты посмотрел на карманные часы. Подруги очень одобряли платье, говорили, что она «просто хорошенькая» в нём и спрашивали, где куплен этот креп-сатен. — шёлковые занавески, всегда висевшие на окнах, сегодня сняли в стирку. Она сделала это безотчётно, не связывая с часовым, взгляд которого туда не проникал. Она слышала от подруг, как всё происходит, но представляла смутно, и волнение её ещё увеличивалось, и щёки горели сильней. Она бы очень хотела ребёнка и воспитывать его, пока Глеб освободится! Она подошла сзади к его вертящемуся гнуткому жёлтому стулу и обняла спинку как живого человека. В близкой черноте угадывалась вышка, а на ней — чёрный сгусток всего враждебного любви — часовой с винтовкой. Симочка замерла с отвёрткой в руке и неотрывно смотрела на его безглазое лицо.

Концами пальцев он перекидывал пёстрые глянцевые листы иностранного журнала. Государственный советник второго ранга, что значило подполковник дипломатической службы, высокий, узкий, не в мундире, а в костюме скользящей ткани, Володин казался скорее состоятельным молодым бездельником, чем ответственным служащим министерства иностранных дел. Неужели есть средства дознаться, кто звонил из автомата? Сейчас не видел смертник своего линкора, но грудь распирало светлое отчаяние. Тем более он был поражён, что через час едет на свидание. Из-за этого трудно было согласовывать списки на этапы. Но любопытство к этому дерзкому телефонному звонку осталось у Яконова, и ему-таки было обидно, что его в 21-ю комнату не пускают. Руська забрал свой перевод и по уговору отошёл от группы. Со всей жаждой ещё нежившего тела Виктор Любимичев хотел жить. Сам настрадавшийся от стукачей, видевший гибель многих — и всё от стукачей, он ненавидел этих скрывчивых предателей больше, чем открытых палачей. Начав с ним говорить, никак нельзя было от него отцепиться, иначе как полностью признав его правоту и уступив ему последнее слово. Она вся покоится как раз на битой-перебитой формальной логике: «да» — да, а «нет» — нет, и третьего не дано. Она не могла допустить, чтоб этот торжественный высокий момент жизни произошёл врасплох, мимоходом — оттого-то позавчера она ещё не чувствовала себя готовой. Решимость покинула Симочку, и она медлила идти в лабораторию. Три окна остались теперь беззащитно-оголённые, и из черноты двора можно подглядывать, притаясь. На пороге этой тесной каморки она прислонилась к толстой полой двери и закрыла глаза. То, что в юности надо было пуще всего хранить, уже превратилось в бремя! В коридоре послышались шаги Глеба, он ступал тише обычного. Её мысль была, что субботний вызов Глеба к Яконову давал теперь злые плоды, его теснят или должны услать скоро.

Пора была или зажечь в кабинете свет — но он не зажигал, или ехать домой, но он не двигался. По кодексу высокой арестантской этики, им самим среди всех насаждаемому, надо было ничуть не выказать радости, ни даже удовлетворения, а равнодушно уточнить, к какому часу быть готовым — и уйти. Шикин ушёл, Яконов же вспомнил самое приятное из дел, которое его сегодня ждало — а вчера он не успел. Третьим к куму зашёл инженер-энергетик, сорокалетний мужчина, вчера вечером в запертом ковчеге предлагавший приравнять министров к ассенизаторам, а потом как ребёнок устроивший потасовку подушками на верхних койках. Он решил, что если умрёт, то последним, и уже договаривался в надзиратели. За воротами лагеря стояла немецкая военная кухня, и волонтёров тут же кормили кашей «от пуза». По возрасту — сын Хороброву, юноша, годный для лепки статуй, — оказался такая добровольная гадина! Хоробров, его сосед по койке, знающий историю его посадки за недоносительство, и уже не имея сил на него как следует рассердиться, только сказал: — Ах, Исак, Исак, сволочь ты, сволочь! Но Исаак, не смущаясь, продолжал оправдываться и убедил бы их всех — если б не поймали ещё одного стукача, на этот раз латыша. Кликнули на обед вторую смену, а первая выходила на прогулку. Он сразу увидел Руську Доронина, стоящего на черте прогулочного двора. И «Двузначная логическая алгебра» Джона Буля вышла в один год с «Коммунистическим манифестом», только никто её не заметил. Например, сажаем в землю зерно — разве оно исчезло? оно превратилось в растение, в десяток таких же зёрен. Но весь день вчера и полдня сегодня она провела как перед великим праздником. Только без двух минут восемь с колотящимся сердцем, хотя и взбодренная похвалами, она вошла в Акустическую. Правда, комнату вглубь не увидят — Акустическая в бельэтаже. Дверь будет заперта, всякий подумает — дежурная вышла. Симочка порхнула к своему столу, села, придвинула трёхкаскадный усилитель, положенный на стол боком, с обнажёнными лампами, и стала его рассматривать, держа маленькую отверточку в руке. Нержин прикрыл дверь негромко — чтобы звук не очень разнёсся в безмолвном коридоре.

Пятый час означал конец не служебного дня, но — его дневной, меньшей части. Такое поведение он считал необходимым, чтобы начальство меньше понимало душу арестанта и не знало бы меры своего воздействия. А между тем, если резко двинуть вперёд абсолютный шифратор — это спасёт его перед Абакумовым через месяц. Четвёртым быстрой лёгкой походкой прошёл Виктор Любимичев — парень «свой в доску». Но выпала счастливая возможность — приехал в лагерь какой-то гнусавый бывший политрук — и стал уговаривать идти бить коммунистов. После этого в составе легиона Любимичев воевал во Франции: ловил по Вогёзам партизан «движения сопротивления», потом отбивался на Атлантическом Валу от союзников. — отмахнулся Любимичев и хотел спрятать бланк в карман. — на воле за тысячи не пошёл, а здесь на сотни польстился! Торжествующим блестящим взором Руська то посматривал на им подстроенную охоту, то окидывал дорожку на двор вольных и просвет на шоссе, где должна была вскоре сойти с автобуса Клара, приехав на вечернее дежурство. — Вторым большим разделом диалектического материализма — это философский материализм, — погромыхивал лектор. Поделиться тут он мог бы разве с Ройтманом — однако, именно с ним-то и не мог. Вот на это он должен был тратить свой последний выпрошенный месяц! — Нет необходимости доказывать, что материя есть субстанция всего существующего! Она сидела у портнихи, торопя её окончить новое платье, очень шедшее Симочке. Заключённые уже сдавали в стальной шкаф секретные материалы. ..) Его настольная лампа была погашена, ребристые шторки стола — защёлкнуты, секретные материалы — сданы. По коридорам и комнатам института разнёсся долгий электрический звонок. Не улыбаясь, наблюдая за последними уходящими, Симочка прошлась по лаборатории. Но невдалеке — забор и прямо против их с Глебом окна — вышка с часовым. Через опустевший без вокодерских стоек простор он увидел Симочку ещё издали, притаившуюся за своим столом как перепёлочка за большой кочкой. Симочка вскинула навстречу Глебу светящийся взгляд — и обмерла: лицо его было смущено, даже сумрачно.

Теперь все поедут домой — пообедать, поспать, а с десяти вечера снова засветятся тысячи и тысячи окон сорока пяти общесоюзных и двадцати республиканских министерств. Но переход был столь резок, радость — так велика, что Нержин не удержался, осветился и от сердца поблагодарил подполковника. И тут же пошёл инструктировать надзирателей, едущих сопровождать свидание. И, позвонив в конструкторское бюро, он велел прийти Сологдину с его новым проектом. Я наблюдал в окно, — ответил, как отвесил, Сологдин. Но Яконов, взявшись рукою за лоб и глаза, будто их резало светом, отвернулся и отошёл к окну. В улыбке он обнажал крупные ровные зубы и молодых ли, старых ли арестантов — всех подкупающе звал «братцы». В сорок пятом году во времена великого лова он как-то просеялся сквозь решето, приехал домой, женился на девушке с такими же ясными глазами, таким же юным гибким телом и, оставив её на первом месяце, был арестован за прошлое. Кивая на бланк перевода в опущенной руке Виктора, Хоробров спросил: — Что, много денег получил? Он потому не удосужился его спрятать раньше, что все боялись его силы и никто бы не посмел спрашивать отчёта. Сделай это любой другой зэк, Виктор шутливо двинул бы его в лоб и бланка не показал. — Материализм вырос в борьбе с реакционной философией идеализма, основателем которой является Платон, а в дальнейшем наиболее типичными представителями — епископ Беркли, Мах, Авенариус, Юшкевич и Валентинов. Она сосредоточенно мылась дома, поставив жестяную ванну в московской комнатной тесноте. Через середину комнаты, обнажённую после относки вокодера в Семёрку, она увидела стол Нержина. Но была одна необычность: центр стола не весь был очищен, как Глеб делал на перерыв, а лежал большой раскрытый американский журнал и раскрытый же словарь. » Заместитель Ройтмана вручил Симочке ключи от секретного шкафа, от комнаты и печатку (лаборатории опечатывались каждую ночь). До его входа она уверена была: первое, что он сделает — подойдёт поцеловать, а она его остановит — ведь окна открыты, часовой смотрит. Он около своего остановился и первый же объяснил: — Окна открыты, я не подойду, Симочка. — Опущенными руками он опёрся о стол и, стоя, сверху вниз, смотрел на неё.

Одному единственному человеку за дюжиной крепостных стен не спится по ночам, и он приучил всю чиновную Москву бодрствовать с ним до трёх и до четырёх часов ночи. Нервные пальцы молодого человека быстро и бессмысленно перелистывали журнал, а внутри — страшок то поднимался и горячил, то опускался, и становилось холодновато. В инструктаж входили: напоминание о важности и сугубой секретности их объекта; разъяснение о закоренелости государственных преступников, едущих сегодня на свидание; об их единственном упрямом замысле использовать нынешнее свидание для передачи доступных им государственных тайн через своих жён — непосредственно в Соединённые Штаты Америки. Через две минуты, постучав, вошёл с пустыми руками Сологдин — стройный, с курчавой бородкой, в засаленном комбинезоне. Одной рукой вцепившись в поручень кресла, другой ухватясь за мраморное пресс-папье, словно собираясь разможжить им голову Сологдина, полковник трудно поднял своё большое тело и переклонился над столом вперёд. Крепко держась за спинку ближнего стула, Сологдин измученно опустил глаза. Через это сердечное обращение сквозила его чистая душа. Углублённый в него, он не сразу нащупал ногой обрыв ступеньки. Тюрьмы как раз в это время проходили русские участники того самого «движения сопротивления», за которыми он гонялся по Вогёзам. Но пока он разговаривал с Хоробровом, — Булатов словно в шутку наклонился, искособочился и прочёл: — Фу-у! Но с Амантаем не следовало, чтоб он предполагал у своего подчинённого изобилие денег, это общее лагерное правило. На ночь она долго завивала волосы, и утром долго развивала их и всё рассматривала себя в зеркало, ища убедиться, что при иных поворотах головы вполне может нравиться. Тем временем Симочку надолго послали в другую группу произвести переписку и приёмку приборов и деталей, она вернулась в Акустическую уже перед шестью — и опять не застала Глеба, хотя стол его был завален журналами и папками, и горела лампа. Симочка опасалась, не пойдёт ли Ройтман опять к Рубину, и тогда каждую минуту придётся ждать его захода в Акустическую, но нет, и Ройтман был тут же, уже в шинели, шапке, и, натянув кожаные перчатки, торопил заместителя одеваться.

Чтоб не клонило в сон, они вызывают заместителей, заместители дёргают столоначальников, справкодатели на лесенках облазывают картотеки, делопроизводители мчатся по коридорам, стенографистки ломают карандаши. Иннокентий швырнул журнал и, ёжась, прошёлся по комнате. (Сами надзиратели даже приблизительно не ведали, что разрабатывается в стенах лабораторий, и в них легко вселялся священный ужас, что клочок бумажки, переданный отсюда, может погубить всю страну.) Далее следовал перечень основных возможных тайников в одежде, в обуви и приёмов их обнаружения (одежда, впрочем, выдавалась за час до свидания — особая, показная). Ведь там — реакция, там — империализм, как бы вы там жили?! Яконов и Сологдин почти не разговаривали раньше: вызывать Сологдина в этот кабинет надобностей не было, в конструкторском же бюро и при встречах в коридоре инженер-полковник не замечал личности, столь незначительной. Просмотрел его бегло, горю желанием поговорить подробнее. Чуть-чуть запрокинув голову назад, Сологдин стоял синей статуей. Так же не видя, сошёл с неё в сторону — и никто из группы «охотников» не потревожил его. Ехать где-то так далеко тебя разыскивать — согласись сам, не очень приятно. В Бутырках резались в домино, вспоминали проведенные во Франции дни и бои и ждали передач от домашних. Ничего не подозревая, с простодушными глазами, держа в руке листик, сильно похожий на почтовый денежный перевод, Виктор не только не пытался миновать группу «охотников», но сам подошёл к ней и спросил: — Братцы! Она должна была увидеть Нержина в три часа дня, сразу после перерыва, но Глеб, открыто пренебрегая правилами для заключённых (выговорить ему сегодня за это! Так она и ушла на лекцию, не повидав его и не подозревая о страшной новости — о том, что вчера, неожиданно, после годичного перерыва он ездил на свидание с женой. Товарищ Сталин поднял диалектический материализм на новую, ещё высшую ступень! Чего в вопросах теории не успел сделать Ленин — сделал товарищ Сталин!

И даже сегодня, в канун западного рождества (все посольства уже два дня как стихли, не звонят), в их министерстве всё равно будет ночное сиденье. Путём собеседования уточнялось, насколько прочно усвоена инструкция об обыске; наконец, прорабатывались разные примеры, какой оборот может принять разговор свидающихся, как вслушиваться в него и прерывать все темы, кроме лично-семейных. — Да раз справедливости нет — на кой мне этот социализм? Но сейчас (скосясь на список имён-отчеств под стеклом) со всем радушием хлебосольного барина Яконов одобрительно посмотрел на вошедшего и широко пригласил: — Садитесь, Дмитрий Александрович, очень рад вас видеть. — На днях, да чуть ли не в субботу, я у Владимира Эрастовича видел ваш чертёж главного узла абсолютного шифратора… Не опуская глаз перед взглядом Яконова, полным симпатии, стоя вполоборота, недвижно, как на дуэли, когда ждут выстрела в себя, Сологдин ответил раздельно: — Вы ошибаетесь, Антон Николаевич. Между двумя инженерами не нужно было больше ни вопросов, ни разъяснений. Неодетый, без шапки, под ветром, трепавшим его волосы, ещё молодые вопреки всему пережитому, он читал после восьми лет разлуки первое письмо от дочери Ариадны, которую, уходя в 41-м году на фронт (а оттуда — в плен, а из плена — в тюрьму) оставил светленькой шестилетней девчушкой, цеплявшейся за его шею. Теперь с горящими щеками, в новом платьи, она сидела на лекции и со страхом следила за стрелками больших электрических часов.

И как же глупо плутать на такси и брать шофёра в свидетели. Совсем не задумывал Иннокентий — а ехал по Моховой как раз мимо посольства. Он прижался к стеклу, изогнул шею, хотел разглядеть, какие окна светятся. Взлетели к Арбату, Иннокентий отдал две бумажки и пошёл по площади, стараясь умерять шаг. Но в левой кончал какой-то простоватый тип, немного пьяненький, уже вешал трубку. Сменив его в кабине, Иннокентий тщательно притянул и так держал одной рукой толсто-остеклённую дверь; другой же рукой, подрагивающей, не стягивая замши, опустил монету и набрал номер. Люди не умеют молчать даже для собственного спасения. Шикин тем временем протягивал ему список зэков, обречённых на завтрашний этап. Шикин неторопливо поднялся и (надо было сдержаться, да не сдержался) человеку недостойному пожаловался на действия министра: в 21-ю комнату пускали заключённого Рубина, пускали Ройтмана, — а его, Шикина, да и полковника Яконова на их собственном объекте не пускают, каково? И призрак желтокрылой Агнии второй раз за эти дни пропорхнул перед Антоном. О некоторых он мог с вероятностью сказать, что они стоят за получением своей иудиной платы. Руська вернулся к компании весёлый, едва удерживаясь, чтобы над головой не помахивать денежным переводом. Но Хоробров глубоким чутьём что-то чувствовал в этом человеке. Жизнь вырвала его сразу с беговых дорожек юношеского стадиона в концлагерь, в Баварию. — Мальчик, мальчик, — залаженно повторял Двоетёсов. Когда же перевод вытащили силой и стали срамить — Каган не только не покраснел, не только не торопился уйти, но, всех своих разоблачителей по очереди цепляя за одежду, клялся неотвязчиво, назойливо, что это чистое недоразумение, что он покажет им всем письмо от жены, где она писала, как на почте у неё не хватило трёх рублей, и пришлось послать 147. Перемесь радости, смятения и тоски не оставляли её со вчерашнего руськиного поцелуя. (Она не знала, что никогда уже в жизни им не предстоит встретиться: Руська арестован и отведен в маленький тесный бокс в штабе тюрьмы. Все крепились этой надеждой, потому что выехали из дому трамваями, автобусами и электричкой кто в восемь, а кто и в семь часов утра — и не чаяли теперь добраться домой раньше половины десятого. Она поднялась и, волнуясь, что все смотрят на неё и слушают её, спросила: — Вот вы говорите — буржуазные социологи всё это понимают. Стоял гам, толкотня, мужчины наспех влезали в шинели и пальто, закуривали на дорогу, девушки балансировали у стен, надевая ботики. — с переломом голоса спросила она и трудно глотнула. Попирая локтями раскрытые журналы, обхватил растягом пальцев справа и слева голову и прямым взглядом посмотрел на девушку.